Авария на Чернобыльской атомной электростанции случилась 26 апреля 1986 года. Прошло уже 40 лет, но «немирный атом» до сих пор напоминает о себе. Радиация продолжает забирать жизни. Михаил Барвинский, председатель липецкого союза «Чернобыль», один из первых ликвидаторов, поделился воспоминаниями о тяжёлой работе под воздействием невидимого врага.
Трагедия случилась из-за проведения испытаний турбогенератора № 8 на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС (ЧАЭС), программа которых не была согласована с научным руководителем и главным конструктором реактора, а также с Госатомэнергонадзором. Во время проведения эксперимента персонал станции нарушил ряд требований безопасности, что привело к неконтролируемому росту мощности реактора, взрывам и разрушениям значительной части энергоблока 26 апреля 1986 года.
Там «фонило» всё
Михаил Барвинский до Чернобыля служил командиром роты химзащиты, а в ликвидации участвовал уже как офицер радиационной благодарности опергруппы главного управления войск химразведки Минобороны СССР. Специалист побывал во всех знаковых местах, с которыми связаны важные вехи катастрофы. Это и город Припять, и крыша третьего энергоблока на ЧАЭС и, там же, помещение четвёртого турбинного зала.
«Сообщение о катастрофе вышло только в мае. Из сводки мы узнали, что была „небольшая“, авария на энергообъекте на территории Украины. В официальной информации можно было сделать вывод, что всё не так страшно. Но я, когда информацию услышал, сразу понял, что там всё очень печально. Потом меня с сослуживцами направили в район Чернобыля, для помощи местным эвакуаторам. Сдавали нам более-менее чистые от радиации помещения, где жильцы при выезде из домов успели окна двери хорошо закрыть и запечатать», — вспоминает ликвидатор.
У Михаила Барвинского было задание организовать работу по уборке обломков, контролировать их вывоз, и, что самое главное, — позаботиться, чтобы личный состав меньше облучался. Полностью защититься от облучения было невозможно.
Мы часто ездили на станцию, где долбили бетонные фундаменты, пропитанные радиацией. После работы раздевались, мылись, одевались в чистые одежду и обувь и ехали обратно. Проезжали через КПП, где стояла специальная рамка японского дозиметра, которая давала сигнал, если транспорт чрезмерно „фонил“. В этом случае мы высаживались и машина отправлялась на дополнительную обработку. А однажды мы долго не могли проехать. „Фонит“ машина после обработки и всё. Пришлось снять тент, и в кузове за лавками обнаружились респираторы, рукавицы. Это они „фонили“ так, что машина через КПП не могла проехать», — рассказывает Михаил Барвинский.
Атом не стреляет, от него не спрячешься
Как-то раз ликвидатор на въезде в Припять попросил милиционеров надеть маски или респираторы, но они его не послушали. Мол мы милиция, вы военные, у нас своё начальство, у вас своё. К сожалению и ему самому подчас не удавалось вовремя поменять респиратор из-за недостатка средств индивидуальной защиты.
Михаил Барвинский отмечает, что помимо респираторов личный состав спасали и свинцовые экраны. В Чернобыль были завезены свинцовые листы, из которых делали фартуки, шапочки, подобие трусов, некоторые даже пытались согнуть «галоши». Конечно, такие меры предосторожности применяли те, кто сталкивался с особо сильным облучением. Например на крыше третьего энергоблока, откуда надо было убрать зараженные обломки и строительный мусор.
«Генерал Николай Тараканов, руководивший операцией по удалению высокорадиоактивных элементов из особо опасных зон Чернобыльской АЭС даже проводил учения перед выходом на крышу, рассказывал, где какой обломок лежит. Как перед штурмом, чтобы солдаты не мешкали, а сразу шли куда нужно. Потому что время было ограничено. На крыше можно было находиться только от двух до максимум пяти минут. И солдаты знали, куда бежать, куда кидать обломки. Потом звучала сирена, все отправлялись в укрытие. Сначала делали общие замеры на всю группу, а потом каждому выдали дозиметр, причем новый, так как те, которые были на станции, сразу зашкаливали», — вспоминает Михаил Барвинский.
Свинцовыми листами обшивали и автомобили, которые передвигались по самым заражённым участкам. Но радиация всё равно просачивалась и делала своё страшное дело.
«Какой тебе отпуск, вон ты какой загорелый!»
По инструкциям работник ЧАЭС в год мог получить не более пяти рентген. Потом его отстраняли от работы на год, назначали реабилитацию. В Чернобыле же было разрешение человеку получить не более 25 рентген за три месяца.
«Я, когда там пробыл, набрал 21 рентген за 3,5 месяца. Были ребята, которым говорили: Хочешь домой — иди на крышу, получишь сразу 20 рентген. Конечно их не сразу отправляли домой. Прежде всего делали замеры, возили в спецмедучреждения, назначали специальное лечение от лучевой болезни. Наверное мне повезло, что я не был в самых первых рядах, среди людей, которые жили в палатках, строили бараки, разбирали разрушения сразу после двух взрывов. Основные дозы радиации достались им.
Когда я вернулся в Липецк, то сразу пошёл в военкомат, откуда меня отправили на работу. Я спросил у себя на производстве, когда мне положен отпуск, а мне говорят: Какой тебе отпуск, вон ты какой загорелый!» — вспоминает Михаил Барвинский.
Из-за воздействия радиации у ликвидитора было словно загорелое лицо, шея, руки и даже поясница. Ещё у Михаила Борисовича кроветворение было на порядок ниже нормы, постоянно мучали слабость и головокружение. Ликвидатор аварии долго ходил по врачам, лечился, проходил процедуры.
Липчанин сетует на то, что население, да и ликвидаторов впоследствий, не предупредили о реальной опасности, не рассказали в подробностях о мерах предосторожности, многие из которых были очень простыми.
«Надо было сказать нам хотя бы, что не надо хлеб носить в авоськах, что надо чаще мыть руки, что обувь, на которой частички пыли, надо обязательно оставлять в коридоре, а лучше за дверью», — вспоминает ликвидатор, отмечая, что таких «но» было достаточно.
От Липецкой области в устранении аварии на ЧАЭС участвовали около 2000 ликвидаторов. Сейчас осталось не более 700 человек. По словам Михаила Борисовича, очень много людей ушли в 90-е, в начале 2000-х и, особенно, во время пандемии коронавирусной инфекции. Радиация сильно ослабляет иммунитет и многие COVID-19 не перенесли. Но, конечно, чаще всего чернобыльцы уходят из-за онкологических заболеваний.
Чтобы потомки не забывали о том, что атомная энергия может стать причиной страшной трагедии, в Липецкой области поставили 13 памятников ликвидаторам. Также участники союза «Чернобыль» проводят уроки Мужества. О катастрофе в самом Липецке напоминают и водяные гидранты. После аварии на ЧАЭС город начали часто мыть по ночам, что даже после превратилось в некую традицию.
«Супруга в 1991 году мне помогла с поездками в санатории. Дело в том, что чернобыльцам и многодетным матерям по указу Бориса Ельцина тогда отдали санатории третьего управления Минздрава СССР. А уровень там был очень высокий. И диеты нам прописывали, и исследования проводили, и реабилитационные курсы назначали. Прописывали в пищу морскую капусту, красное вино, овсяную кашу. Вообще упор делался на продуктах с высоким содержанием йода, чтобы щитовидку поддержать. Сейчас здоровье у меня не то чтобы идеально, но, как говорится, «в пределах допуска», — говорит Михаил Борисович.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
